15-16 октября 2026 г. в Санкт-Петербургском институте истории Российской академии наук состоялась Всероссийская научная конференция с международным участием «“Мягкая сила” и геополитические проблемы Российской империи на Ближнем Востоке». Мероприятие было организовано в рамках реализации гранта Российского научного фонда № 25-18-00670 «Российская политика «мягкой силы» и Османская империя XVIII — начала ХХ в.: поиск альтернативы военного противостояния».
На конференции выступили докладчики из 17 научных и образовательных учреждений России и Турции: СПбИИ РАН, ИРИ РАН, ИВИ РАН, ИСл РАН, ИА РАН, ИНИОН РАН, СПбГУ, МГПУ, РГПУ им. А.И. Герцена, Институт истории им. Ш. Марджани АН РТ, ТюмГУ, Дагестанский университет, Дом русского зарубежья им. А.И.Солженицына, ВлГУ им. А.Н. и Н.Г.Столетовых, Академия Русского балета им. А.Я. Вагановой, Балтийский государственный университет «ВОЕНМЕХ» им. Д.Ф. Устинова, Караденизский технический университет (Турция).
С приветственным словом к участникам конференции обратился директор СПбИИ РАН, чл.-корр. РАН А.В. Сиренов. В своем выступлении он отметил две традиции в изучении Ближнего Востока, сложившиеся в институте:
«Сегодняшняя конференция, которая посвящена внешней политике, культурной политике России на Христианском Востоке – это тема, к которой, так или иначе, имеют отношение традиции СПбИИ РАН. Сейчас конференция открывается в конференц-зале, и на стенах на нас смотрят наши великие предшественники, академики, которые работали в институте. И на одной из этих фотографий – недавно ушедший академик И.П. Медведев, известный византинист, под руководством которого началась научная деятельность Л.А. Герд, изучающей взаимоотношения России с Православным Востоком, с этим большим культурным миром, который, может быть, и перестал играть лидирующую роль в мировой политике, но остался в качестве очень важной силы. И еще одно направление, благодаря которому конференция и этот проект получились – это наследие Петра Великого, которое тоже много лет изучалось в институте. Достаточно вспомнить И.П. Шасколького, который занимался внешней политикой и недавно ушедшего Ю.Н. Беспятых, чьи исследования по Петровской эпохе стали классикой. Также и второй организатор настоящей конференции – Т.А. Базарова – как исследователь представляет это направление в изучении начала XVIII в. Вот эти два направления соединились, и получился такой интересный проект и сегодняшняя конференция».
Ведущий научный сотрудник отдела Всеобщей истории СПбИИ РАН Л.А. Герд в своем приветствии рассказала присутствовавшим о том, как возникла идея провести конференцию по «мягкой силе»:
«Термин «мягкая сила» был введен американским политологом Джозефом Наем в 1989–1990 гг., который противопоставлял «мягкую силу» «жесткой силе». Под «жесткой силой» Най подразумевал использование во внешней политике таких средств как военное вмешательство и экономическое давление. Жесткое могущество – это способность к принуждению, обусловленное материальной мощью страны. Философско-психологическое обоснование элементов мягкой силы получило освещение в работах философов Ж. Бодрийяра и Ж. Липовецкого. В рамках этих философских взглядов можно проследить основные методологические рамки мягкой силы в политике государств. Это распространение культуры своей страны, формирование привлекательного образа посредством распространения символических образов, привлекая или даже соблазняя объектами своей мягкой силы. Эта американоцентричная концепция Ная в начале 2000-х годов подверглась ревизии. Стали говорить об умной силе, острой силе и т.д. Хотя первоначально Най создавал эту концепцию для нужд современной политики, однако термин оказался очень удачным, и понятие «мягкой силы» было подхвачено историками Нового и Новейшего времени, и теперь это общее место в их работах. В исторических исследованиях мягкая сила уже понимается в более широком смысле, включая все методы политики за исключением военных. Данная концепция успешно работает при исследовании колониализма, экспансии европейских держав в Азии и Африке. Работает она и при изучении Ближнего Востока, в частности Османской империи и Балкан, где, как показывают работы в рамках нашего проекта, колониальные методы держав использовались в завуалированной форме. В рамках конференции мы заслушаем доклады и обсудим первый и самый очевидный инструмент «мягкой силы», – дипломатию, и порассуждаем о гранях и рамках «мягкой силы». Где она заканчивается, где начинается и какую роль она играла в русской политике на Ближнем Востоке в Новое время».
В докладах участников освещался широкий спектр вопросов дипломатических отношений между Российской империей, европейскими державами и Османской империи. Присутствовавшие обсудили роль церкви и религиозных деятелей, этнический фактор в контексте культурной и военной дипломатии, экономические проекты и образ Турции в травелогах и заметках современников.
И.о. заведующего отделом Источниковедения СПбИИ РАН Т.А. Базарова затронула сюжеты, связанные с контактами русских дипломатов в Османской империи в годы Северной войны (1700–1721). Мягкая рухлядь играла важную роль в установлении и поддержании формальных и неформальных контактов русских дипломатов в Стамбуле. В расходных книгах послов раздачи меха учитывали отдельно от денежной казны и по каждому виду меха (соболь, лисица, белка, горностай). Такие подарки способствовали привлечению нужных людей к работе на русское правительство, добыванию необходимой информации. Ценность подносимого меха зависела от важности человека, которого хотели склонить к русской службе.
Ведущий научный сотрудник отдела Всеобщей истории СПбИИ РАН Л.А. Герд осветила роль церкви как инструмента политики на Ближнем Востоке.Реформы в Османской империи середины XIX в. (танзимат) предусматривали преобразование административной системы государства по западноевропейскому образцу. Согласно требованиям Порты было созвано Церковно-национальное собрание для выработки нового устава Константинопольской патриархии. Реформы, проведенные в 1858–60 гг., привели к изменению способа избрания патриарха и образованию Смешанного совета из духовенства и мирян. Российское посольство поддерживало реформы, в надежде, что таким образом будет положен конец злоупотреблениям и решен национальный вопрос. Позиция дипломатии вошла в противоречие с мнением Российского Св. Синода. Обер-прокурор А.П. Толстой видел в реформах посягательство на права Церкви. Митрополит Филарет Дроздов был склонен отчасти поддержать проект реформ, но категорически не принимал идею участия мирян в выборе патриарха и контроле над духовенством. Решающим оказалось мнение императора Александра II, который занял сторону посланника и МИД. Посланнику А.Б. Лобанова-Ростовского удалось установить контакты с некоторыми архиереями и светскими членами Национального собрания, а также взять на себя роль посредника между османскими министрами и патриархатом.
Научный сотрудник отдела Новой истории России СПбИИ РАН А.Ю. Фомин проанализировал донесения российских офицеров о политической ситуации в Османской империи во время политического кризиса, приведшего к младотурецкой революции. Российский Генеральный штаб помимо официального военного агента при посольстве в Константинополе получало информацию о положении в Турции также и от российских офицеров, несших службу в турецкой Македонии в рамках международной миссии по надзору за проведением в этой провинции реформ, инициированных по настоянию великих держав реформ. Российские офицеры в Македонии фактически являлись агентами российского влияния в европейской части Османской империи, а также занимались сбором сведений о положении в регионе. В 1908 г. военный агент в Константинополе полковник И.А. Хольмсен и российские офицеры в Македонии в связи с обострением внутриполитической обстановки в Турции проявляли особый интерес к настроениям в турецкой армии и деятельности младотурецких организаций.
Доклад научного сотрудника отдела Источниковедения СПбИИ РАН И.М. Басова был посвящен роли семейства Крутта в российской, польской, французской и английской дипломатии в Константинополе. Крутта, принадлежавшие к одному из драгоманских кланов, успешно существовали в системе и служили интересам каждой из перечисленных дипломатических миссий, параллельно выполняя функции переводчиков и агентов политического влияния. Это позволяет говорить о них как о показательном примере драгоманского клана, представители которого предоставляли великим державам в Константинополе лояльность как свой основной товар.
Младшим научным сотрудником отдела Источниковедения СПбИИ РАН О.А. Моисеевой были рассмотрены институциональные механизмы утверждения юрисдикции назначение епископов и раздел сфер влияния в Македонии в конце XIX – начале ХХ в. Было показано, что в условиях системного кризиса Османской империи (конец XIX – начало XX в.), православная церковь в Македонии трансформировалась из духовного в фундаментальный политический институт, где механизмы назначения епископов и разграничения епархий стали ключевым инструментом геополитического давления и национальной мобилизации для конкурирующих греческого и болгарского проектов. Учреждение Болгарского экзархата и ожесточенная борьба за церковные кафедры, усиленная дипломатией великих держав, давлением локальных элит и вооруженных формирований, де-факто формализовали конфессиональную и этническую карту региона, превратив церковно-административные структуры в суррогат государственного управления, легальный форпост национальной пропаганды и прообраз будущего территориального раздела Балкан.
Младший научный сотрудник отдела Новой истории России СПбИИ РАН Б.П.Миловидов затронул вопросы российского плена в начале XIX в. В российском праве, регулировавшем положение военнопленных русско-турецких войн первой половины XIX в., существовали две категории пленных — захваченные с оружием в руках и без оружия. Под второй категорией понимались жители турецких крепостей, сдавшиеся добровольно. Наиболее актуальным этот вопрос был во время войны 1806–1812 гг. По европейским представлениям они не были пленными, которые «берутся с оружием в руках военною рукою». Это во внутренней переписке признавались и российскими властями. Речь шла о жителях крепостей «с их семействами, кои уступили нам крепости свои и предались нам добровольно, на условиях, чтобы остаться им при их собственности и протчей им по их местам принадлежности». По соображениям безопасности русским властям пришлось обезоружить их и вывести из крепостей внутрь Херсонской губернии, тем не менее, они считались «имеющими право на особенное к ним уважение и доставление им содержания обещанного». Херсонский военный губернатор дюк Ришелье писал в Петербург, что эти турки «суть мирные жители, отворившие нам свои крепости, принявшие [нас] благосклонно и не подавшие повода к тем неприятностям, коим они подверглись», что «они заслуживают по всей справедливости лучшей участи и лучшего к ним уважения». Позднее такое разделение пленных закрепилось в положениях 1829 и 1854 г., но являлось уже скорее данью традиции. Более легкие условия содержания, сохранение уровня получаемого ранее на службе жалования турецким пашам, должны были очевидно обеспечить некоторую лояльность жителей пограничных крепостей на будущее и являлись проявлением мягкой силы в условиях войны.
Научный сотрудник СПбИИ РАН М.А. Ковалев проанализировал наблюдения, сделанные британскими путешественниками и военными, касающиеся Русско-турецкой войны 1828-1829 гг.: Т. Уолшем, Дж. Александером, А. Слейдом, Т. Армстронгом, Р. Чесни, Т. Макфарлейном. Будучи непосредственными свидетелями и участниками событий, они, помимо прочего, отражали позицию различных этнических и конфессиональных сообществ Османской империи, их отношение к властям Порты, к России и её императору, армии, к христианству (в т.ч. православию). Мнения путешественников имеют особую ценность, поскольку пророссийское влияние не выступало в их сочинениях (сосредоточенных на боевых действиях, вопросах церковной организации, антикварианистике и т.д.) самостоятельной темой. Докладчик приходит к выводу, что оценки тех авторов, которые были членами Королевского географического и Королевского азиатского обществ, выдержанные в духе объективизма, подрывали монолитность складывавшейся на Западе русофобской матрицы восприятия Восточного вопроса.
Научный сотрудник СПбИИ РАН С.С. Курочкин рассказал о сложностях разработки противоторпедных боновых заграждений в период Русско-турецкой войны 1877-1878 гг. Появление в первой половине 1870-х гг. на вооружении флотов ведущих военно-морских держав первых образцов самодвижущихся мин (торпед), пригодных для боевого применения, стало важным новшеством в области военно-морских вооружений в эпоху броненосного флота. Возможность поражения не защищённой бронепоясом подводной части наиболее крупных боевых кораблей (броненосцев) данным оружием (носителями которого могли выступать как крупные корабли, так и малые минные катера) заставила изобретателей в разных странах начать поиск средств защиты самих кораблей и якорных стоянок от атак с применением торпед. Когда в период международного кризиса 1878 г. командование российского флота столкнулось с угрозой вступления в Чёрное море английского флота, имевшего на вооружение самодвижущиеся мины Уайтхеда, главный командир Черноморского флота и портов генерал-адъютант Н.А. Аркас принял решение обратить внимание на турецкий опыт и начать изготовление аналогичных бонов для защиты «мортирных батарей, поповок, брандвахт и вообще судов, не предназначенных для активного действия».
Участники конференции посетили Палеографический кабинет Н.П. Лихачева, в котором помимо постоянной экспозиции была развернута мини-выставка документов по истории российской дипломатии из собрания СПбИИ РАН. Также участники и гости конференции имели возможность познакомиться с научными трудами сотрудников СПбИИ РАН, посвященным взаимоотношениям России и Османской империи, которые также были представлены на выставке.
